До 1500 года художники уже умели делать с изображением намного больше, чем «иконки на плоскости» - Джотто, Масаччо, Пьеро делла Франческа, Фра Анджелико, Ян ван Эйк собирают новый визуальный язык
Главным полем для живописи являются иконы, алтарные образы, настенные росписи и книжная миниатюра — то есть изображения, встроенные в церковь, литургию и молитвенную практику. Отсюда изначально золотой и очень условный фон, ровная плоскость вокруг фигур.
Сначала художники работают с темперой и ранним маслом, строят тело в объёме, ловят вес складок. Появляются постепенно первые попытки перспективы: у Джотто, Масаччо и Лоренцетти ступени, арки, ниши уходят вглубь, фигуры стоят не просто рядом, а уже в намеченном пространстве. Чуть позже, у северных мастеров с ранним маслом, к этому добавляются ещё более тонкие эффекты блеска металла, отражений в воде, различий между камнем, кожей и мехом.
Да, золото и плоский фон ещё держат образ в сакральной рамке, но внутри этой рамки всё больше ощущения материального мира: живые лица, узнаваемые жесты, убедительные предметы и ткани, которые уже очень близки к тем, что носят реальные люди.
Цвет работает одновременно как техника, символ и эмоция
У художника под рукой: охры и земли (сиена, умбра и прочие), свинцовые белила, уголь, редкие дорогие синие из лазурита, киноварь, органические красные, зелёные на основе меди. Этими несколькими пигментами нужно решить всё: высветлить и углубить форму, собрать композицию, отделить главное от второстепенного. Техника темперы и раннего масла не про бесконечный выбор оттенков, а про точные решения в узкой палитре: осветлить белилами, оставить «сырую» землю, положить один-единственный акцент чистого цвета.
При этом за каждым цветом ограниченной палитры доступных красок закрепляется не только настроение, но и устойчивый смысл: красный ассоциируется с кровью, жертвой и властью, синий — с небом и Богородицей, золото — с божественным светом, который в буквальном смысле отражает свечи на службе. Красный делает сцену напряжённой и торжественной, синий охлаждает и углубляет, золото собирает внимание и обозначает главное.
И все эти смыслы жёстко связаны с возможностями ремесла: что добудут из почвы, из насекомых, из камня, то и будет на палитре и в одежде. Дорогой синий и насыщенный красный уходят на мантии святых и высших фигур, более простые земли и приглушённые зелёные остаются большинству. Зритель мгновенно считывает: кто «ближе к свету», а кто стоит ниже — ещё до того, как успеет разобрать сюжет.
Самые сложные и дорогие впечатления тогда вообще носят на себе
Лён и грубая шерсть — дневная норма. Тонкая шерсть, бархат, шёлк, мех — то, что не просто красиво, а юридически зарезервировано для определённых людей.
Сложные ткани достаются избранным. Сырьё для шелка и шелковые ткани идут по длинным торговым цепочкам через Византию, Италию, Восток, каждый промежуточный пункт поднимает цену. Для обычного горожанина это материал из области легенд; реальные шёлковые платья и мантии концентрируются в церкви и при дворе, где один наряд по стоимости может соперничать с небольшим домом.
Его мало и он дорог, но именно поэтому каждая шёлковая лента или рукав слишком громко заявляют о достатке и удовольствиях жизни. Как только купцы и зажиточные горожане получают доступ хотя бы к небольшим шёлковым деталям, города начинают прописывать в законах, кому вообще позволено появляться в шёлке, а кому — только смотреть.
Города и короны выпускают десятки сумптуарных законов: кому дозволены меха, сколько золота можно нашить на платье, какой длины шлейф допустим на свадьбе. За нарушения преследуют и штрафуют и по закону, и социальным неодобрением.
В женской одежде это видно особенно хорошо: многослойные платья, нижние и верхние рубахи, шнуровка, сложные рукава, обязательные головные уборы. Волосы чаще закрыты, вырез платья, длина рукава, ширина пояса и количество ткани в юбке напрямую связаны с возрастом, семейным положением и положением в городе. Наряд замужней горожанки, вдовы и дворянки будет отличаться даже там, где базовая форма платья похожа.
Поэтому один и тот же мотив «святой с мантией» в живописи и в жизни читается очень по-разному
Картина уже умеет показать фактуру ткани и игру света, но настоящий социальный сигнал даёт реальный плащ: его цвет, плотность, отделка, сочетание с остальным костюмом. Одного взгляда хватает, чтобы понять, кто перед вами: ремесленник, судья, клирик, вдова, богатая невеста. Ограниченный набор красок и тканей делает эту систему особенно убедительной: если дорогой синий или тонкий шёлк просто недоступны, то и мысль «я мог бы выглядеть иначе» почти не возникает.
Психологически это поддерживает ощущение, что иерархия не результат чьих-то решений, а часть устройства мира: как даны климат, почва и вера, так же даны цвет и качество твоей одежды. Человек носит то, что ему положено по закону, и идёт воевать по приказу по одной и той же причине: так устроен окружающий порядок. Божественное сосредоточено в золоте и сиянии образа, всё остальное остаётся почти плоским, невыразительным, недостойным особого внимания и собственного голоса.
Следующая часть проекта - XVI век: живопись как инженерия, возникновение понятия "мода"