XVI век — это момент, когда накопленные за предыдущие столетия открытия собираются в особенно чёткую систему.
Художники работают как хорошо обучённые инженеры изображения - Леонардо, Рафаэль, Микеланджело, Тициан, Веронезе, Бронзино, Дюрер, Гольбейн собирают картину как систему
В мастерских отлажен полный цикл:
рисунок по правилу перспективы, построение пространства по линиям схода, анатомия тела по пропорциям, картон → перенос на стену или холст, затем слои краски. Масло дозревает у Леонардо и Тициана: лессировки, мягкие переходы тона, sfumato.
Можно запланировать сложную многофигурную сцену и быть уверенным, что она соберётся — с правильной глубиной, логикой света и узнаваемыми материалами. Камень, дерево, ткань, кожа, металл уже не просто помечены, а показаны так, что зритель ощущает разницу.
Цвет в этой системе становится более управляемым инструментом
Палитра всё ещё опирается на охры и земли (сиена, умбра и прочие), свинцовые белила, уголь, природные синие и красные. Но к ним добавляются новые яркие красители в тканях — тот же cochineal, заморские синие, — и художники видят их вокруг, а значит, постепенно забирают в живопись.
Красный может одновременно быть церковным и придворным, синий — и богородичным, и модным, чёрный — и про строгость, и про дорогую ткань. Колорит становится более тонким и рассчитанным: мастера уже умеют строить не только форму, но и настроение сцены через сочетания тонов.
Параллельно текстиль и одежда начинают жить более нервной жизнью
Ткани становятся разнообразнее, торговля шире: тонкие шерсти, бархат, шёлк, украшенные плетением и вышивкой. Плюс первые хлопковые ситцы, первые действительно массовые узорные ткани. Они позволяют не только показывать богатство, но и играть с внешностью. В результате города и государства штампуют всё больше сумптуарных законов: одни запреты для меха, другие для определённых шёлков, третьи для украшений и разрезов на рукавах. Причина проста: зажиточные горожане и новые элиты начинают одеваться почти как наследственная аристократия, и по одежде уже не так легко понять, кто «родился», а кто «поднялся».
Примерно в это же время в европейских языках закрепляется само слово fashion
Оно нужно, чтобы назвать новое ощущение: вкусы и силуэты меняются заметнее и быстрее, чем прежде, люди уже не только подчиняются иерархии, но и изобретают, пробуют, сравнивают себя с другими. Рост потребления, тревога властей и всплеск сумптуарных законов идут рядом с появлением этого слова, которое фактически обозначает ускорение вкуса и новую игру с самовыражением через одежду.
В женской моде силуэт становится жёстче и графичнее: корсажи всё активнее укрепляют, талия поджимается, грудь и плечи оформляются квадратным или овальным вырезом, юбки расширяются за счёт подъюбников и каркасов. В разных регионах появляются свои версии «колоколообразной» фигуры — испанские и итальянские варианты, ранние каркасные конструкции под юбкой. Волосы чаще убраны под чепцы и сложные головные уборы, открытая шея и декольте регулируются не только вкусом, но и правилами. Женский костюм становится полем переговоров между скромностью, статусом и демонстрацией тела.
Одежда при этом всё ещё читается одним взглядом, но этот взгляд уже чаще ошибается
По фасону, цвету и отделке человек может казаться выше статусом, чем он есть; кто-то сознательно строит себе образ через костюм. Появляется то, что позже назовут self-fashioning: одёжный образ больше не только должность или сословие, а ещё и выбранная роль — учёный, придворный гуманист, строгий юрист, купец с амбициями.
